Он так хотел жить

Piliulkin · Зарегистрирован: 04.02.2006 Сообщения: 728

Записки врача на пенсии
Не буду писать, что боролся за него до последней минуты.
Не только потому, что это неправда.
А потому, что вокруг таких историй часто появляются типа: "не опустил рук", "был рядом до последнего".
И живой человек — со своим самогоном, со своим упрямством и отчаянной верой в то, что именно его это не коснётся, — превращается в фигуру на пьедестале, а доктор в моралиста.

Мой тесть не любил, когда ему что-то объясняли. Особенно я.
Курил он с детства. Пил самогон и всё, что горит... Таблетки не пил. Ел что хотел.
Это была его жизнь профессионального геолога, который до пенсии ездил в поле и нарыл много чего полезного.
Я ему все объяснял, и не раз. Я же врач — у меня это профессиональное.
Я объяснял про давление, про сосуды. Про то, что самогон — это не "своё, натуральное", а тот же алкоголь, только без марки. Про то, что таблетки от давления надо пить не тогда, когда плохо, а тогда, когда хорошо — чтобы не стало плохо.
Он вежливо слушал, когда был трезвый. Это, кстати, самая бесплодная форма согласия. Он, трезвым не спорил, а дальше жил так, как жил.
Ну а чего вы хотели? — спрашивают меня иногда про аналогичных пациентов, или своих родственников.
А что я хочу? Я же врач, а не волшебник...
Я могу объяснить человеку, что и как он поступает со своим телом. Я не могу сделать так, чтобы он захотел жить иначе.

И самое ужасное не то, что люди умирают. А то, что они умирают ровно так, как ты объяснял им десять лет назад. Без импровизаций. Без сюрпризов. Как по писанному. И ты стоишь рядом и понимаешь: ведь говорил же...
Первый инсульт он пережил и восстановился...
Инсульт, после которого человек остаётся, — для самого пациента не предупреждение, а лицензия. Тесть посчитал, что раз организм простил. Значит, можно и дальше продолжать жить ровно так, как жил до этого.
Помогли ли мои слова после первого инсульта?
Нет. Ни сколечко.
Я уговаривал! Я делал то, что делает любой врач-родственник: надеялся, что вот теперь-то, после такого-то, человек одумается.
Это очень удобная надежда. Она позволяет верить, что проблема была не в человеке, а в том, что ты в прошлый раз недостаточно хорошо объяснил. Значит, можно объяснить ещё раз.
Потом был второй инсульт.
Падение. Перелом шейки бедра.
Для вас это четыре слова. Для меня — история о том, как человек, у которого половина тела уже слушается плохо, пытается опереться на то, что сломано.
Он встал на костыли.
И, на костылях, добрался до спиртного.
Не знаю, как именно. Но знаю другое: когда человек очень хочет, костыли — не препятствие.
Третий инсульт был последним.
После второго во мне что-то щёлкнуло.
Я не могу описать это красиво. Просто в какой-то момент я понял, что больше не могу его уговаривать... Оказывается, что запас уговаривания конечен.
Я пришёл к нему. Объяснил прогноз. Всё, без купюр и без традиционного подбадривания. И больше не уговаривал. Не перестал быть врачом. Перестал уговаривать.
Это разные вещи. Хотя со стороны очень похожи на — на равнодушие.
Тогда я понял, что у человека есть право жить так, как он хочет... Даже если он хочет именно так. Это право не отменяется ни диагнозом, ни родством, ни моим дипломом.
Он жил у нас, в нашей семье. Это важная деталь. Не "где-то там в другом городе", не "мы навещали его по выходным". Он был здесь.
За ним честно ухаживала тёща. Больше десяти лет.
Я не буду сейчас писать слово "подвиг". Но ее работа с тестем заслуживает уважения. Без выходных, без отпуска и без права сказать "я больше не могу"...
Вот это и есть борьба до последней минуты. Только выглядит она не как пьедестал. А как женщина, которая стареет рядом с больным мужем и не считает это подвигом, потому что это просто жизнь.
А я?
Я не мог двадцать пятый раз вести с ним душеспасительные беседы. Я не мог уже убеждать алкоголика и курильщика со стажем... Я пробовал до первого инсульта и после его первого восстановления. Это уже предел, граница. У каждого она где-то своя. Надо рассказать: был у нас с ним разговор о перспективе его болезни.
Он сам сказал мне: когда будет смерть совсем близко — введи мне в вену какую-нибудь химию, ты же можешь!
Вы представляете, что должен пережить человек, чтобы сказать такое зятю - врачу?
Я представляю. Я ведь врач и я могу.
Я ответил, что когда придёт конец, я волью ему через зонд литр коньяка... За его счёт, разумеется...
Последний раз я пришёл к нему в платную палату.
Гнойные пролежни... То самое состояние, когда слово "лечение" становится очень условным.
Я спросил:
— Пора? Коньяк и зонд у меня с собой.
Он ответил:
— Я так жить хочу... Не надо...
Через шесть часов он умер.
А он не хотел умирать. Вот это самое трудное.
Мы все почему-то уверены, что в конце у человека наступает момент, когда он сам говорит: всё, хватит, отпускайте...

А оказывается, этого момента может не быть, даже у того, кто сам тебя об этом просил. Он может лежать в таком состоянии, которое ты со своей врачебной высоты уже давно мысленно отпустил, — и хотеть жить.
"Я так жить хочу".
Он не говорил, что хочет так жить. Он говорил, что хочет жить...
А это, оказывается, не одно и то же...